КНИЖНАЯ ПОЛКА

 

Иван Шмелёв
Мартовская капель
(из книги "Лето Господне")

 

...кап... кап-кап... кап... кап-кап-кап...
      Засыпая, всё слышу я, как шуршит по железке за окошком, постукивает сонно, мягко - это весеннее, обещающее - кап-кап... Это не скучный дождь, как зарядит, бывало, на неделю: это весёлая мартовская капель. Она вызывает солнце. Теперь уж везде капель:
      Под сосенкой - кап-кап...
      Под ёлочкой - кап-кап...
      Прилетели грачи, - теперь уж пойдёт, пойдёт. Скоро и водополье хлынет, рыбу будут ловить намётками - пескариков, налимов, - принесут целое ведро. Нынче снега большие, все говорят; возьмётся дружно - поплывёт всё Замоскворечье! Значит, зальёт и водокачку, и бани станут... будем на плотиках кататься.
      В тревожно-радостном полусне я слышу это, всё торопящееся - кап-кап… Радостное за ним стучится, что непременно будет, и оно-то мешает спать.
      ...кап-кап... кап-кап-кап... кап-кап...
      Уже тараторит по железке, попрыгивает-пляшет, как крупный дождь.
      Я просыпаюсь под это таратанье, и первая моя мысль: "Взялась!" Конечно, весна взялась. Протираю глаза спросонок, и меня ослепляет светом. Полог с моей кроватки сняли, когда я спал, - в доме большая стирка, великопостная, - окна без занавесок, и такой день чудесный, такой весёлый, словно и нет поста. Да какой уж теперь пост, если пришла весна. Вон как капель играет... - тра-та-та-та! А сегодня поедем с Горкиным за Москву-реку, в самый "город", на грибной рынок, где - все говорят - как праздник.
      Защурив глаза, я вижу, как в комнату льётся солнце. Широкая золотая полоса, похожая на новенькую доску, косо влезает в комнату, и в ней суетятся золотинки. По таким полосам, от Бога, спускаются с неба Ангелы, - я знаю по картинкам. Если бы к нам спустился!
      На крашеном полу и на лежанке лежат золотые окна, совсем косые и узкие, и чёрные на них крестики скосились. И до того прозрачны, что даже пузырики-глазочки видны и пятнышки... и зайчики, голубой и красный! Но откуда же эти зайчики, и почему так бьются? Да это совсем не зайчики, а как будто пасхальные яички, прозрачные, как дымок. Я смотрю на окно - шары! Это мои шары гуляют: вьются за форточкой, другой уже день гуляют: я их выпустил погулять на воле, чтобы пожили дольше. Но они уже кончились, повисли и мотаются на ветру, на солнце, и солнце их делает живыми. И так чудесно! Это они играют на лежанке, как зайчики, - ну совсем как пасхальные яички, только очень большие и живые, чудесные. Воздушные яички, - я таких никогда не видел. Они напоминают Пасху. Будто они спустились с неба, как Ангелы.
      А блеска всё больше, больше. Золотой искрой блестит отдушник. Угол нянина сундука, обитого новой жестью с пупырчатыми разводами, снежным огнём горит. А графин на лежанке светится разноцветными огнями. А милые обои... Прыгают журавли и лисы, уже весёлые, потому что весны дождались, - это какие подружились, даже покумились у кого-то на родинах, - самые весёлые обои. И пушечка моя, как золотая... и сыплются золотые капли с крыши, сыплются часто-часто, вьются, как золотые нитки. Весна, весна!..
      И шум за окном, особенный.
      Там галдят, словно ломают что-то. Крики на лошадей и грохот... - не набивают ли погреба? Глухо доходит через стёкла голос Василь Василича, будто кричит в подушку, но стёкла всё-таки дребезжат:
      - Эй, смотри у меня, робята... к обеду чтобы!..
      Слышен и голос Горкина, как комарик:
      - Снежком-то, снежком... поддолбливай!
      Да, набивают погреба, спешат. Лёд всё вчера возили.
      Я перебегаю, босой, к окошку, прыгаю на холодный стул, и меня обливает блеском зелёного, голубого льда. Горы его повсюду, до крыш сараев, до самого колодца, - весь двор завален. И сизые голубки на нём: им и деваться некуда! В тени он синий и снеговой, свинцовый. А в солнце - зелёный, яркий. Острые его глыбы стреляют стрелками по глазам, как искры. И всё подвозят, всё новые дровянки... Возчики наезжают друг на дружку, путаются оглоблями, санями, орут ужасно, ругаются:
      - Черти, не напирай!.. Швыряй, не засти!..
      Летят голубые глыбы, стукаются, сползают, прыгают друг на дружку, сшибаются на лету и разлетаются в хрустали и пыль.
      - Порожняки, отъезжай... черти!.. - кричит Василь Василич, попрыгивая по глыбам. - Стой... который?.. Сорок семой, давай!..
      Отъезжают на задний двор, вытирая лицо и шею шапкой; такая горячая работа, спешка: весна накрыла. Ишь, как спешит капель - барабанит, как ливень дробный. А Василь Василич совсем по-летнему - в розовой рубахе и жилетке, без картуза. Прыгает с карандашиком по глыбам, возки считает. Носятся над ним голуби, испуганные гамом, взлетают на сараи и опять опускаются на лёд: на сараях стоят с лопатами и швыряют, швыряют снег. Носятся по льду куры, кричат не своими голосами, не знают, куда деваться. А солнышко уже высоко, над Барминихиным садом с бузиною, и так припекает через стёкла, как будто лето. Я открываю форточку. Ах, весна!.. Такая теплынь и свежесть! Пахнет теплом и снегом, весенним душистым снегом. Остреньким холодочком веет с ледяных гор. Слышу - рекою пахнет, живой рекою!..
      В одном пиджаке, без шапки, вскакивает на лёд отец, ходит по острым глыбам, стараясь удержаться: машет смешно руками. Расставил ноги, выпятил грудь и смотрит зачем-то в небо. Должно быть, он рад весне. Смеётся что-то, шутит с Василь Василичем и вдруг - толкает. Василь Василич летит со льда и падает на корзину снега, которую везут из сада. На крышах все весело гогочут, играют новенькими лопатами, - летит и пушится снег, залепляет Василь Василича. Он с трудом выбирается, весь белый, отряхивается, грозится, хватает комья и начинает швырять на крышу. Его закидывают опять. Проходит Горкин, в поддёвочке и шапке, что-то грозит отцу: одеваться велит, должно быть. Отец прыгает на него, они падают вместе в снег и возятся в общем смехе. Я хочу крикнуть в форточку... но сейчас загрозит отец, а смотреть в форточку приятней. Сидят воробьи на ветках, мокрые все от капель, качаются... - и хочется покачаться с ними. Почки на тополе набухли. Слышу, отец кричит:
      - Ну, будет баловаться... Поживей-поживей, ребята... к обеду чтоб все погреба набить, поднос будет!
      С крыши ему кричат:
      - Нам не под нос, а в самый бы роток попало! Ну-ка, робят, уважим хозяину, для весны!
     
     
      ...И мы хо-зяину ува-жим,
      Ро-бо-тёночкой до-ка-жим...
     
     
      Подхватывают знакомое, которое я люблю: это поют, когда забивают сваи. Но отец велит замолчать:
      - Ну, не время теперь, ребята... пост!
      - Огурчики да копустку охочи трескать, и без песни поспеете! - поокивает Василь Василич.
      Кипит работа: грохаются в лотки ледяные глыбы, скатываются корзины снега, позвякивает ледянка-щебень - на крепкую засыпку. Глубокие погреба глотают и глотают. По обталому грязному двору тянется белая дорога от салазок, ярко белеют комья.
      - Гляди... там!.. - кричат где-то, над головой.
      Я вижу, как вскакивает на глыбы Горкин, грозясь кому-то, - и за окном темнеет в шипящем шорохе. Серой сплошной завесой валятся снеговые комья, и острая снеговая пыль, занесённая ветром в форточку, обдаёт мне лицо и шею. Сбрасывают снег с дома! Сыплется густо-густо, будто пришла зима. Я соскакиваю с окна и долго смотрю-любуюсь: совсем метель, даже не видно солнца, - такая радость!
     
     
      К обеду - ни глыбы льда, лишь сыпучие вороха осколков, скользкие хрустали в снежку. Все погреба набиты. Молодцам поднесли по шкалику, и, разогревшиеся с работы, мокрые и от снега, и от пота, похрустывают они на воле крепкими, со льду, огурцами, белыми кругами редьки, залитой конопляным маслом, заедают ломтями хлеба, - словно снежком хрустят. Хоть и Великий Пост, но и Горкин не говорит ни слова: так уж заведено, крепче ледок скипится. Чавкают в тишине на брёвнах, на солнышке, слушают, как идёт капель. А она уже не идёт, а льётся. В самый-то раз поспели: поест снежок.
      - Горы какие были... а все упрятали!
      Спрятались в погреба все горы. Ну будто в сказке: Василиса Премудрая сказала.
      Ржут по конюшням лошади, бьют по стойлам. Это всегда - весной. Вон уж и коновал заходит, цыган Задорный, страшный со своею сумкой, - кровь лошадям бросать. Ведёт его кучер за конюшни, бегут поглядеть рабочие. Меня не пускает Горкин: не годится на кровь глядеть.
      По завеянному снежком двору бродят куры и голуби, выбирают просыпанный лошадьми овёс. С крыш уже прямо льёт, и на заднем дворе, у подтаявших штабелей сосновых, начинает копиться лужа - верный зачин весны. Ждут её не дождутся вышедшие на волю утки: стоят и лущат носами жидкий с воды снежок, часами стоят на лапке. А невидные ручейки сочатся. Смотрю и я: скоро на плотике кататься. Стоит и Василь Василич, смотрит и думает, как с ней быть. Говорит Горкину:
      - Ругаться опять будет, а куда её, шельму, денешь! Совсюду в её текёт, так уж устроилось. И на самом-то на ходу... передки вязнут, досок не вывезешь. Опять, лешая, набирается!..
      - И не трожь её лучше, Вася... - советует и Горкин. - Спокон веку она живёт. Так уж тут ей положено. Кто её знает... может, так, ко двору прилажена!.. И глядеть привычно, и уточкам разгулка...
      Я рад. Я люблю нашу лужу, как и Горкин. Бывало, сидит на брёвнышках, смотрит, как утки плещутся, плавают чурбачки.
      - И до нас была, Господь с ней... оставь.
      А Василь Василич всё думает. Ходит и крякает, выдумать ничего не может: совсюду стёк! Подкрякивают ему и утки: так-так... так-так... Пахнет от них весной, весеннею тёплой кислотцою... Потягивает из-под навесов дёгтем: мажут там оси и колёса, готовят выезд. И от согревшихся штабелей сосновых острою кислотцою пахнет, и от сараев старых, и от лужи, - от спокойного старого двора.
      - Была как - пущай и будет так! - решает Василь Василич. - Так и скажу хозяину.
      - Понятно, так и скажи: пущай её остаётся так.
      Подкрякивают и утки, радостные, - так-так... так-так... И капельки с сараев радостно тараторят наперебой - кап-кап-кап... И во всём, что ни вижу я, что глядит на меня любовно, слышится мне - так-так. И безмятежно отстукивает сердце - так-так...

 

 

Шмелёв И. С.
Лето Господне


Москва: Лествица, 1998

 

 

[в пампасы]

 

Электронные пампасы © 2010

Используются технологии uCoz